Самая страшная техногенная катастрофа в истории человечества – не пустые слова и не преувеличение. Катастрофа на ЧАЭС даже спустя десятилетия внушает почти сакральный ужас. «Сильные Новости» спросили у «детей Чернобыля» из Гомельской области, какими остались в их памяти события тех лет.
Сергей, Гомель: «Люди не хотели уезжать – пригнали военных и милицию, чтобы силой заставить»
– На момент аварии мне было всего 16 лет. В тот момент мы с семьей жили в деревне Нудичи Брагинского района – сейчас туда пускают только на Радуницу.
В ночь с 25 на 26 апреля мы палили костры в лесах – местная забава. К утру пошли домой, а когда я проснулся, увидел, что в небе один за другим летят военные вертолеты. Я немного испугался – сначала думал, что началась война. В этот же день в гости приехала тетя, которая жила в Янове (поселок и железнодорожная станция, примыкающая к городу Припять) – она и рассказала, что на АЭС произошла авария.
Тот день был очень странный. К нам в деревню приехала милиция: увидев машину у двора моего соседа, попросила сесть его за руль. Сосед Леня был выпившим и стал отказываться – но его и слушать не хотели: сказали, что он будет ехать в сопровождении. Таким образом, он помог вывести животных с пострадавших территорий. В тот день на дороге «Брагин – Комарин» чтобы перейти дорогу, приходилось очень долго стоять и ждать, потому что ехали колонны машин.
6 мая я уехал в Гомель к дяде в гости, а через 3 дня ехал обратно. Шел по Брагину – ко мне подошло какое-то начальство, спросили, откуда я. Я объяснил, что из Нудичей. Они были удивлены. Оказалось, что 7 мая всех школьников из нашей деревни вывезли. Свою школу я нашел только 11 мая в Гомельском лагере «Березки». Там мы учились и жили.
В конце мая – начале июня нашу деревню выселили полностью. Люди не хотели уезжать, поэтому туда пригнали военных и милицию, чтобы силой заставить. Люди взяли с собой только самое необходимое, остальное осталось в домах. Моя семья временно переехала в деревню Чемерисы (это около 10 километров от нашей деревни). Оттуда люди, в том числе моя мама, ездили досматривать коров в зону.
А по осени туда ездили комбайнеры из Гомельского района убирать зерно. Зарплаты у них были в 3 раза выше положенной. Поэтому у наших переселенцев большой коэффициент, вторая группа чернобыльская, и большие пенсии.
5 сентября наших сельчан переселили в Гомельский район. Мы оказались в деревне Роги. Там колхоз каждой семье выделил дома, дал по 15 курей и по 20 килограмм мяса. Председатель Яночкин к нам отнесся очень хорошо – выделил переселенцам все, что мог.
Через год после катастрофы мы молодежью пробрались через лес в родную деревню. Из интереса смотрели другие дома: по всему населенному пункту осталось еще 18 телевизоров, у соседа в гараже стояли три мотоцикла. Там мы наловили рыбы, накопали бульбы, которая перезимовала с прошлогодней посадки, сварили уху, собрали самогонку со всей деревни и отдохнули. Спать легли в летнем домике. Правда, шугались от каждого шороха: думали, что милиция. В этой деревне нельзя было находиться – зона обязательного отчуждения.
Через год соседние деревни закопали в землю, а наша осталась – в нее пускают только на Радуницу.
После выселения московская комиссия каждые 10 дней проверяла нас на радиацию. В моей семье максимальный показатель был 0,5, а при 0,7 уже забирали в больницу. А вот джинсы, купленные 2 дня назад, пришлось спалить – аппарат на них зашкаливал.
Из-за того, что моя мама ездила в зону досматривать коров, в скором времени ей удалили часть желудка – сказали, что виновата радиация. После этого она прожила еще 34 года и умерла от коронавируса. Папа мой к медикам никогда не обращался, а когда стало сильно плохо, было уже поздно – рак пищевода.
Интересный факт – через 10 лет спустя аварии я поехал в деревню Гдень: она находится в 10-15 километрах от электростанции. Там собрал грибы и привез их проверить на радиацию. В них ее оказалось меньше, чем в грибах, которые я собрал в Речицком районе.
Николай, Гомель: «Мы с тетей ехали на третьей полке из Гомеля до Литвы»
– Когда случилась авария на ЧАЭС, мне было 2 года. 1 мая, когда в Гомеле проходила очередная демонстрация, уже практически весь город знал, что случилась какая-то авария. Никто не понимал масштабов, но среди знакомых моих родителей многие засобирались уезжать. Маме и папе на заводе не дали ни отпуск, ни отгулы, у бабушек и дедушек была такая же ситуация. В итоге из всей семьи удалось отпроситься с работы только тете. Она как раз работала возле вокзала и рванула за билетами в Литву – там жили родственники. Кстати, они звонили нам на следующий день после взрыва и буквально умоляли ехать к ним.
Билетов не было, а очереди в кассы все равно стояли до самой площадки с такси. Не знаю, как так получилось, но в итоге разрешили продавать по шесть билетов в одно купе, а детей до 6 лет не считали за пассажиров, можно было брать по одному ребенку на взрослого.
По рассказам тети, мы с нею ехали на третьей полке вдвоем всю дорогу. Вагон забит битком детьми, а когда приехали на перрон, вышел почти весь город. Мой первый язык – литовский… Сейчас уже ни одного слова не помню. В Гомель из Литвы наша семья вернулась только через 2 года: на тот момент здесь уже вовсю разгребали последствия аварии.
Кристина, Мозырь: «Беременным на малых сроках врачи негласно советовали пойти на аборт – многие испугались и побежали»
– Я ровесница Чернобыля, а если отсчитывать с момента, когда мама узнала о беременности, то почти полная ровесница. Когда только вышел сериал от HBO, у меня случился легкий культурный шок. Там жена пожарного Василия Игнатенко рожает дочь в декабре 1986-го, и девочка сразу умирает. Я родом из Мозыря, это довольно близко от АЭС, и тоже в декабре родилась – получается, я могла разделить ее судьбу, ну или как минимум, жить инвалидом. Странно, но я об этом почему-то раньше не задумывалась.
Мама, кстати, как-то рассказывала, что беременным на малых сроках врачи негласно советовали пойти на аборт – по крайней мере, в Мозыре. Беременность была очень желанной: 20-летняя мама сразу отказалась, но говорит, многие испугались и побежали. Не могу сказать, что в детстве я сильно болела – мне кажется, не больше и не меньше, чем другие дети. Разве что любые болячки у нас сразу списывали на Чернобыль.
У врачей было повышенное внимание к нашему здоровью. Помню, как в младших классах учительница прерывала урок, нас прямо в классе выстраивали в шеренгу – нужно было по очереди подходить к каким-то незнакомым людям, которые молча щупали наши щитовидки. Я была чувствительным ребенком и очень страдала – как с мебелью на конвейере… Хотя понятно, что это пытались делать во благо, боялись пропустить онкологию у детей.
В остальном я всегда недоумевала, что такого страшного произошло в Чернобыле, почему все взрослые его постоянно упоминают. Я не чувствовала на себе его последствий, да и одноклассники не болели чем-то страшным, мутантами не выглядели – все дети как дети. В студенчестве даже радовалась, что я из чернобыльской зоны (на тот момент Мозырский район еще был ею), потому что получала повышенную в полтора раза стипендию. Отменили, когда я уже училась на старших курсах.
Интерес к теме аварии на ЧАЭС возник у меня как раз в юности, когда стала читать о ней больше. Настолько шокировало, что я неделю ходила в трансе, не могла думать ни о чем другом: мурашки по коже бегали. Даже приходило в голову подтянуть точные науки и сменить университетскую специальность – стать физиком-ядерщиком. В зоне отчуждения я так и не побывала. Мечтала поехать сразу в Припять на экскурсию, но на тот момент для меня это было очень дорого, потом стало не до экскурсии, а потом Украина перестала пускать туда туристов. Все планирую съездить в наш белорусский радиационный заповедник – надеюсь этим летом наконец-то собраться.
