Гомельчанка Юлия Прус выбрала профессию детского хирурга и спасает малышей. А 2 года назад у нее появился свой: рассказывает, непоседа уже заставил маму поработать в декрете – пришлось зашивать лоб и подбородок. Девушка признается, что даже пара швов дались эмоционально сложно: не зря все-таки врачи стараются своих близких не лечить самостоятельно. Зато, когда видишь маленького пациента, идущего на поправку – это ни с чем не сравнимое чувство.
19 сентября отмечается Международный день хирурга. Пожалуй, это самая известная медицинская профессия с кучей стереотипов и легенд, так что у «Сильных Новостей» для Юлии вопросов было немало. Гомельчанка поделилась с нами историями о своей учебе, рассказала, как все устроено в операционной и призналась, почему хирурги не любят отвечать, когда закончится операция.
– Мама-детский врач – это такая же тревожная мама, как и другие? Помогает ли медицинское образование справляться с волнениями о здоровье ребенка?
– Безусловно, это такая же тревожная мама! Однако профессия все же дает о себе знать и вселяет чуть больше уверенности. Знания дают опору и спокойствие, поскольку мы понимаем, как именно может развиваться болезнь и как помочь ребёнку. Плюс сказывается имеющийся опыт в лечении детей, что в совокупности прибавляет уверенности в своих действиях.
С другой стороны, этот же опыт добавляет и тревоги – обратная сторона медали. В памяти откладываются наблюдения самых разных случаев… К сожалению, не везде мы можем помочь – и как врачи, и как мамы. За годы работы в больнице я видела немало трагических и несчастных случаев: где-то родители могли бы помочь, но не знали, как именно, а где-то никто не мог ничего сделать из-за роковой случайности. Все эти детские несчастья откладываются в памяти и добавляют тревог, поэтому мамы, которые не сталкиваются с подобным каждый день, по-моему, очень счастливые люди.
– Когда студенты идут в хирургию, на что они рассчитывают? Сильно ли реальность отличается от представлений во время учебы?
– Я заметила, что пока учишься в университете хирургическая специальность кажется намного более романтичной, чем она есть на самом деле. На практике это довольно сложная эмоционально и физически тяжелая работа. Порой она бывает достаточно «грязной» в прямом смысле слова, так как предполагается постоянный контакт с биологическими жидкостями пациентов. Далеко не все способны работать в таких условиях. Очень часто люди идут за романтикой, а потом сталкиваются с тем, что реальность не соответствует их представлениям. Но я очень рада, что моя судьба сложилась именно так, и я работаю врачом-хирургом.
– А как насчет вида крови и открытых ран? Приходилось ли вам привыкать к этому или перебарывать себя?
– Мне кажется, человек, поступающий в медицинский университет, изначально знает, что его ждет контакт с человеческим телом и биологическими жидкостями. Те, кто панически боится вида крови, обычно просто не идут в медицину. Хотя, конечно, бывают единичные случаи, когда людям становится плохо. В моей студенческой группе и лично у меня подобного привыкания не требовалось. Я с самого детства абсолютно спокойно относилась к виду крови, никакие раны не вызывали у меня истерики или ступора. Ни у меня, ни у моих знакомых однокурсников обмороков не было.
Хотя был сложный эпизод во время цикла акушерства и гинекологии. Он проходил на базе роддома, группу привели в родзал, чтобы мы увидели процесс своими глазами. Это были первые и единственные роды, которые я видела вживую. Я немного переживала… Хотя нет, вру: я сильно переживала! Даже попросила одногруппника тихонько увести меня, если мне станет плохо, ведь как мне тогда казалось, студенту-медику терять сознание стыдно (все студенты – максималисты, а медики особенно). В итоге сознание я не потеряла, но голова стала тяжелой и немножечко мутило – увиденное меня колоссально впечатлило. Потребовалось время, чтобы просто выйти и продышаться.
Всю оставшуюся часть цикла я просилась исключительно в операционную на кесарево сечение, чтобы смотреть и ассистировать там. Заставить себя снова зайти в родзал я так и не смогла – осознала, что это абсолютно не мое направление. Пожалуй, это единственный случай, когда ощущения во время учебы оказались настолько неоднозначными.
– Медики иногда делятся своими профессиональными шутками, «ху ис ху» в операционной – мол, хирурги думают, что это они, но на самом деле, это медсестра… А кто же главный?
– На самом деле понятие «операционная бригада» придумано не просто так. В операционной нет какого-то одного главенствующего специалиста: мы – настоящая команда! Без любого члена бригады выполнить вмешательство невероятно сложно или вовсе невозможно. Без анестезиолога хирург не начнет операцию под наркозом, а анестезиологу необходима медсестра-анестезист. Хирургу фактически невозможно работать без операционной сестры, которая следит за инструментами и «прикрывает спину», чтобы врач не отвлекался от манипуляций. Большую роль играет и санитарочка: операция не всегда идет строго по плану от точки А до точки Б, могут потребоваться дополнительные медикаменты, оборудование или инструменты, к которым у стерильного хирурга нет доступа. Для меня операционная бригада – это союзники в борьбе за жизнь и здоровье пациента.
– Как устроен наркоз? Самый популярный страх пациентов – что проснешься во время операции, или что будешь все чувствовать. Так бывает?
– На этот вопрос более полно ответили бы мои коллеги-анестезиологи, но я проясню в общих чертах. Анестезия бывает разная: местная и общая. При местной анестезии пациент находится в сознании, и перед разрезом всегда проводятся тактильные пробы на чувствительность. Если возникают неприятные ощущения, анестезиолог корректирует дозу. С общим наркозом ситуация сложнее: это постепенный, многоэтапный процесс. Погружение в наркоз можно сравнить с многоэтажным домом, где самый глубокий наркоз – это спуск с верхних этажей в подвал.
На каждом этапе погружения анестезиолог непрерывно отслеживает показатели пациента на мониторе. Врач видит динамику частоты сердечных сокращений, дыхания и множества других параметров. И только когда анестезиолог убеждается, что достигнута необходимая глубина сна и человек ничего не почувствует, мы начинаем операцию. Подобные истории о пробуждении – скорее, мифы или крайне редкая казуистика, в нашей практике такого никогда не было.
– Какие у хирургов профессиональные приметы и суеверия? Это в целом суеверные люди?
– Врачи всех специальностей, и хирурги не исключение, в той или иной степени суеверны. Например, если надеть рабочую форму шиворот-навыворот, считай, дежурство будет суетливым и тяжелым или операция пройдет с нюансами. Лично я и многие мои коллеги очень не любим, когда нас спрашивают, сколько продлится операция. Ни один хирург никогда не даст точного ответа: каждый организм и патология уникальны. Называть конкретное время – плохая примета: стоит дать временную привязку, как тут же возникнут корректировки – будь то нюансы по наркозу, необычная анатомия или не выявленное ранее осложнение. По той же причине я стараюсь уклончиво отвечать на вопросы о дате выписки из стационара.
Самая же распространенная примета среди медработников – говорить вслух о «затишье», или что пациентов мало. Стоит это произнести, как тут же начнется канитель и массовое поступление тяжелых больных. Также уходя из операционной, мы обычно не прощаемся словами «пока» или «до свидания» – попрощаешься, и обязательно встретишься с бригадой снова в течение дежурства. И, конечно, не принято желать «спокойной ночи» или «спокойного дежурства» – после таких пожеланий спокойной смены точно не будет.
– Часто бывает так, что смотрите кино и сериал, где показана работа хирургов – и вам хочется зажмуриться от неловкости, настолько все неправдоподобно?
– Если честно, я ни в одном фильме не видела достаточно правдоподобной работы хирургов или врачей в целом. Есть картины чуть менее «кринжовые», но идеально достоверных просто не существует.
– Вашей семье еще есть врачи, или вы одна? И, кстати, почему среди медиков так распространены врачебные династии и браки между коллегами?
– Вся моя семья – родители, сестра и даже муж – юристы, я одна пошла по медицинскому пути. Но среди коллег действительно очень много врачебных династий и семей. Почему врачи часто женятся на врачах? Ответ прост: это удобно. Студенты-медики и врачи проводят на учебе и работе колоссальное количество времени. Медицина требует учиться всю жизнь, а рабочий график часто не нормирован. В итоге коллеги и однокурсники естественным образом становятся самыми близкими людьми, ведь именно с ними ты проводишь большую часть своего времени.
– За что вы больше всего любите свою профессию?
– За то, что дети – невероятно благодарные пациенты. Это выражается в том, насколько быстро они восстанавливаются и как откликаются на лечение: результат работы виден буквально через считаные часы. Перед поступлением на первый курс я была твердо уверена, что никогда и ни за что не буду работать с детьми. Но судьба пошутила: я начала работать в педиатрии и поняла, что это лучшее, что есть в моей профессии. Невероятно видеть, когда привозят тяжелого, вялого ребенка – а уже через 4 часа после операции ты заходишь в палату, а он прыгает на кровати, бесится, хохочет и кидается игрушками. Что может быть лучше этого?
– Кем бы вы могли стать, если бы не выбрали хирургию?
– У меня нет ответа на этот вопрос: когда я задумываюсь, ни одной идеи, кроме медицины, не приходит. Если бы жизнь заставила, я могла бы переучиться на другую специальность, но это однозначно была бы медицина.
